Канон: Славянский фолк
Название: Еретик
Автор: 
Санди ЗыряноваБета: ksandriaРазмер: мини, 2380 слов
Пейринг/Персонажи: девушки, вампир
Категория: джен, фэмслэш
Жанр: драма
Рейтинг: R
Краткое содержание: любовь и свадьба не всегда приводят к счастью
Примечание/Предупреждения: описание неприятного. Еретик - одно из названий вампира на Руси
Хороша Лада, ай, хороша!
Брови черные, очи серые, ровно Ладога под дождем, коса русая, смех — что дождь по кувшинкам… А уж умна, да весела, да как взглянет — душа в счастье заходится… Как не полюбить такую!
Желана и полюбила.
Да и кто в Желану-то камень бросит? Сам епископ сказал, что коли девка с девкой — то не грех великий, исповедалась и дальше живи.
Сама Желана тоже не из последних девок. Отец у нее кузнец, братья — отцу-кузнецу подмастерья. Белолица да румяна, тонкопряха да хозяйка в доме. А вот, поди ж ты, не сватают ее. Мать плачет тайком, подружки сочувствуют, Зимка, брат меньшой, зубы скалит — а Желана и рада: никто ее с Ладушкой, подруженькой сердечной, не разлучит.
Конечно, узнай отец или мать, с кем их Желана шашни крутит, уж ухватили бы дитятко за косу! Как бы вожжами не взгрели. Оттого Желана к Ладе тайком и бегает. Скажет мамке «я пошла холсты белить» — и правда, расстелет холсты по росистой траве, а сама в той же траве уж и обоймет свою Ладушку, уж и поцалует!
Ан глядь в светлую ночь: не одни они с Ладой милуются. Идет какой-то мужик, по виду и одеже вроде холоп, а спину держит — ни дать ни взять боярин. Ноги в лаптях, а ставит их так, будто в сапогах всю жизнь на коне восседал. Армячишко на плечах — а будто кольчуга. И шапчонку носит, ровнехонько витязь шлем серебреный.
— Смотри каковский, — бает Желана Ладе. — Ишь ты, гордец!
Нахмурилась Лада.
— Не надо нам с тобой, Желанушка, больше здесь встречаться, — отвечает.
Желана и в слезы. Лада ее ну утешать:
– Да не про то я! Будем с тобой цаловаться-миловаться, как прежде, пока тебя не просватают и после того, до самой свадьбы, только не здесь. В лес пошли. Ужо я братцу Водяному поклонюсь, чтобы защитил.
А вишь ты, не пришлось Желане спросить, отчего Лада не крестится и про свою свадьбу ни полсловечка, да еще и Водяного братцем кличет. Застит ей глаза краса Ладушки, да рубашка ее вышитая, да серебряные серьги под косой…
До утра они в лесу с Ладой шушукались. А поутру возвращается — вой над деревней стоит: на трех дворах скотина передохла.
Вздрогнула Желана. Бегом в овин — вроде все целы, а душа-то все равно не на месте.
Падеж скота — беда хуже не придумаешь, одесную неурожая стоит. Чего в деревне больше всего боятся-то? Правильно —одного да другого. Особо страшно зимой бывает, когда ударит лютый мороз, да придет к околице Коровья Смерть — скелет коровий с глазами, кровью налитыми, да заревет безгубой пастью… Только не Коровья это Смерть пришла, и не ядовитой травой овечки да козочки наелись, и не волки их порезали.
Лежат они, бедолашные, где их смерть застала — какая в овине, какая на привязи. Губы обрезаны ровно ножиком, глаза выедены, и ни кровинки в туше. Кожа под мехом синяя, страшная. Обсмотрели каждую овечку соседи, и Желана им помогала: беда та Белёны, подружки ее, коснулась. Видит Желана: у одной козочки на шее будто укус. Кликнула Белёну, указала на ранки. Кинулась Белёна — ох ты Господи, у всей скотинки такое!
Плачет Белёна. И так у ней семья небогатая. Земли немного, родит она плохо, а ребятишек в дому семеро, мал мала меньше. Младший бы титьку сосал, да у матери Белёниной молоко пропало: старая уж она детей рожать да кормить, тридцать пять ей — дряхлая совсем! И без козьего молока дитё не выживет, помрет. Подумала Желана, пошла к отцу и молвит:
– Батюшка, что, ежели я Белёнушке, подруженьке моей, козочку подарю?
Отец хмыкнул.
– Подруженьке? Думаешь, не знаю, чем вы с ней тешитесь, когда холсты белите?
Обидно Желане.
– Подружка мне она! А тешусь я с сердечком моим, с Ла… – осеклась, поняв, что выдала себя. Посмеялся отец ее, наказал скрываться получше, велел молчать. Добавил:
– Узнаю, что парень то был, – так вожжами проучу, что ни встать, ни сесть, ни лечь не сможешь! Из моей семьи порченых девок замуж еще ни разу не брали!
Но козочку подарить дозволил.
Долго ли, коротко ли, лето в разгаре. Ночь белей, чем день, иван-чай цветет, земляника первая алеет – красота!
Насобирают Желана с Ладой земляники и ну друг другу в рот ее вкладывать, персты цаловать…
Ан смотрят – идет через лес тот самый мужик, которого еще раньше Желана заприметила. Рубаха на нем латаная, а держится – будто шелками убран. Ноги босы, а идет – ровно в сапогах сафьяновых. Ближе он прошел, и видит Желана: молод этот мужик да собой хорош, только глаза у него нехорошие.
Злые у него глаза.
Толкнула она Ладу и шепчет:
– Смотри-ко, гордец наш идет! А глаза-то недобрые, видать, убивец али тать какой!
Побледнела Лада еще сильнее, хоть всегда была бледна да белокожа.
– Не надо нам, – бает, – Желанушка моя, тут больше встречаться.
– Дак ты ж говорила – братец Водяной защитит…
– Коли тот мужик сюда пришел, уже и Водяной не защитит. Пошли на поляну заповедную, я дядюшке Лешему поклонюсь, он оборонит.
Теперь уж подивилась Желана. Ни креста на ее подруге сердечной, ни оберега вышитого на рубахе, и молиться не думает, и нечисть лесную братцами да дядюшками зовет… Ан любовь такая штука, что Лада еще желанней стала.
До утра Желана миловалась с Ладой, а наутро снова беда в деревне. У Онфима-богатея корова сдохла.
Нехороший мужик тот Онфим. Сам-то богатей, а ни сироты ни призрел, ни нищему не подал, ни на церковь не пожертвовал ничего, ни соседям-погорельцам не помог. Жадный он. Вроде и зла не делает, а и добра от него никто не видел. Однако же и злорадствовать, над чужим горем смеясь, негоже. Оттого смолчала Желана, как и другие их односельчане. Смолчать-то смолчала, а заметила, что корову не антоновым огнем раздуло, и не ядовитой травой, и не волки заели.
– Гляди, гляди, – бает ей Белёна. – Никак, у Онфимовой коровы та же смерть, что у моих козочки да овечки, приключилась?
Понять бы, да чтобы понять, надо на корову ту вблизи глянуть, а Онфим не разрешил. Он из таковских был, что павшую корову разделать велел да батракам своим скормить. Кто знал, те отказались, а кто не знал, так и наелись мертвечины – хорошо хоть, корова та свежая была…
Лето уж на излете, а Желана с Ладой все на заповедной поляне ночи проводят. Уж и цалуются, уж и обнимаются, и милуются! Как-то послышался им топот копыт. Смотрят – летит через лес молодой красавец, сынок боярский, а с ним гридни да дружинники боярина, отца его. Вот тут Желане страшно стало.
– Давай спрячемся, Ладушка, – говорит она.
– Дак от этих легко спрятаться, лебедушка моя, – бает ей Лада. И верно: расстегнула она обручье кованое, серебряное, обвела вокруг рукавом – мчится на скакуне своем сынок боярский, а девушек не видит. Скакун-то заметил, в сторону шарахнулся. А сынок-то удивился, прикрикнул на него. Ты, говорит, волчья сыть. Да видно, что не серчал по-настоящему – так, поворчать бы.
– А кого ж бояться, как не их? – говорит Желана. – Увидели бы, да как затеяли бы над нами поглумиться…
– Эк их! Что бы ни затеяли – живы бы не остались, – хохочет Лада.
Кувшинка в волосах у Лады. Яхонты в ушах.
Лапотки чистые, новые у Лады на ножках.
Сколько Желана ее ни видела – всегда она в новых лапотках, всегда озерной свежей водой пахнет.
– Ты другого бойся, – перестала она смеяться. Придвинулась. – Голубка моя, пока я с тобой, от человека я тебя обороню так, как никто другой. А коли сама не смогу – родню призову. Ты бойся того гордеца, которого заприметила.
– А кто же он?
Нахмурилась Лада и ничего не ответила. Только повесила на шею Желане лунницу – странную, на обычные лунницы непохожую. Нет на ней ни крестика, ни оберегов, как у матери и теток больших да малых.
– Круг, да луна старая, да луна новая, и снова старая, – смотрит Желана. – Это что за обереги такие, милая?
– Не спрашивай лишнего, веселее будешь, – смеется Лада.
А наутро смотрит: стоит посреди деревни тот человек.
Молодой да собой пригожий, в плечах косая сажень, кудри русые. Только глаза нехорошие, – даже не злые. Пустые у него глаза. Мертвые.
Шагнула к нему Желана. А он было ухмыльнулся, да оберег разглядел – и попятился. Пятился, пятился, и вдруг исчез. Дивится Желана: что за притча? Да кто ж ей ответит!
А дальше беда за бедой посыпались.
Барчук-то, вишь ты, сразу как приехал – и в кузницу, велел коня своего подковать. И гридни его – тоже. Работы у отца сразу по горло вышло. Ан после того которы кони неподкованы, те и пали.
Крику! Барчук в таком гневе – кабы на половецкие отряды обрушился, никто бы не ушел. А слуга его в кузню, да отцу Желаны плеть в лицо тычет:
– Ты, – кричит, – нарочно это!
Тот и сам не знает, в чем его вина.
А Желана с Белёной прибежали к коням, таясь, и ну гривы их перебирать. И верно: у каждого коня на шее укус не укус, ранка не ранка.
Жалко коней. Уж и красивы, уж и холены! А седла расшиты!
Возвращается Белёна домой – а к ней сватов заслали. Вроде и радость, а Белёна в слезы и бегом к Желане. Та обняла ее. У самой-то душа не на месте, но отчего не порадоваться за подругу?
– Не плачь, сестрица названая, – бает. – То нам всем судьба, отчего ж плакать? Жених каков – молод ли, богат ли?
– Не знаю, – села Белёна, сгорбилась. – Страшно мне его. Вроде из холопов, а так и не скажешь. Как будто из гридней, а то из барчуков, гордый такой, сильный, лицом красив да чернобров. Одет бедно, а держится – ну князь князем.
Тут-то Желана и насторожилась.
– Не по сердцу он мне, – сказала Белёна и снова слезами заливается. – Глаза у него ровно мертвячьи!
Взяла Желана Белёну за руку и повела на заповедную поляну.
– Лада, – кличет. – Сердце мое, любимая, желанная! Знаю, что не в срок, ан тут такое дело…
Поляна-то, вишь ты, на берегу Ладоги лежит. Где бы Лада Желану ни ждала, а от Ладоги далеко не отходила.
– Пошто прибежала, милая?
Вышла-таки Лада. Увидела ее Белёна да как ахнет! Рот ладошкой как закроет! И ну креститься. А Лада ее по руке как хлопнет!
– С этим, – бает, – не ко мне ходить, глупое ты дитя. Так что у вас?
– Тот человек, гордец который, – он Белёну сватает.
Стоит Лада, будто с собой борется. Наконец, решилась.
– Мне, – говорит, – к селу выйти нельзя. А вы подите на кладбище, выйдите за ограду да найдите могилу. Там место приметное: дуб над ней, огнем небесным расколот. Коли до захода солнца успеете раскопать да кол осиновый вбить – не бывать Белёнушке у еретика в лапах, а коли не успеете – твое дело, Желанушка, отпеть ее душу христианскую и сорок дней молиться, чтобы хоть душа уцелела.
Поклонились ей девушки в пояс – и бегом!
Могилу ту, по совести, могилой бы никто не назвал. Так – холмик.
Да и дуб уже не дуб, хоть и расколотый. Один пень обгорелый, и тот больше в землю ушел.
Вскопали девушки – а солнце-то к горизонту клонится! И тут еще какой-то парень к ним подошел. Вы что, бает, затеяли, дуры?
– Сам дурак никчемный, – огрызнулась Белёна. – Пошел вон отсюда!
– Что ж неласковая такая, девица? – улыбается парень.
– Дак не тебя за еретика сватают! Пошел, говорят, не мешай!
Желана тоже прикрикнула. Иди, говорит, коль не помогаешь.
Ушел парень. Ан глядь – вернулся, да не один, а с товарищем. Оба с лопатами, оба с кольями, да с горшком, а в горшке водица.
– Святой воды принесли вам, еретички, – смеются. А девкам-то не до смеха!
Однако же в четыре пары рук дело быстрее пошло. Пахнуло из ямы вонью. Заскрежетали лопаты по домовине, железом окованной. Вскрыли… ох батюшки-светы!
Лежит труп не труп, а целехонек, только раздуло его, ровно утопленника. Но сухой.
Рот весь в крови – и не диво, столько скотины высосал. Весь синий. Одежа на нем в прорехах, видать, сгнила, и прелью да гнилью из могилы разит, будто в ней десяток покойников. Пузо раздулось, пупок наверх торчит, черный да гнилой, кожа облезать начала, а под ней – новая, розовая, мерзопакостная такая, что Белёну и вырвало. А и кого б не потянуло? Лицо опухшее, сине-багровое, борода торчит, зубы оскалены, глаза открыты, да слепы: бельма на них гнойные. А клыки! Хуже волчьих высовываются из пасти: желтые, кровью да мясом запачканы. Такими-то клыками и корову, и коня загрызешь без труда, – то-то он малые ранки оставлял. Сиськи вислые, жирные, пожелтели, торчат в прорехи. Руки желтые, ровно восковые, ногти длинные и тоже желтые, кожа вокруг них сморщенная. Поморщился один из парней да пошевелил его лопатой.
А он как заурчит, как застонет! Повернулся – да как перданет! И уж как от него до того воняло, а теперь вони стало так, что Желана едва в могилу не свалилась.
– Кол, кол, – бает второй парень. – Давайте, да побыстрее, а то, чего доброго, кинется.
– Вот кол, – Желана подсунула. Белёна лепечет: я, мол, сама хочу его заколоть…
– Дура! – первый парень на нее. – Где тебе!
– А и пусть, – говорит второй. – Ей он и коз пожрал, и ее саму хотел, вот пусть и получит.
А солнце-то – уж одна красная дуга от него осталась. Спешить надо!
Приставили они кол к груди. Держит его Белёна, а остальные ну лупить по нему лопатами: Желана послабее, а парни покрепче. Входит кол в грудь мертвецу, а тот рот разинул, клыки страшные выставил и воет, и воет!
И тут брюхо раздутое лопнуло. Выпали из него кишки зловонные, – серые, гнилые, дерьмо из них повывалилось, и видно стало, что кровь то засохшая. И прожеванные козлята выпали – обглоданные, протухшие, а видно, что козлята.
И младенца человечьего останки. Почти все ежели не съедено, так сгнило, одна головка осталась узнаваемой.
Взвыл в последний раз еретик – и сдох.
Тут парни девок отогнали и давай рубить ему шею лопатами. Желана отвернулась, а Белёна – та смотрела, чтобы они гнилую ту башку отрубили да к заду лопатами же подогнали. А уж засыпали могилу да святой водой заливали все вместе…
***
Долго ли, коротко ли – нейдет к Желане Лада.
А тем временем дело к осени идет. И посватали Белёну с Желаной гридни боярские – те, что вместе с ними еретикову могилу вскрывали. Белёну первый, да поклялся, что ни разу ее больше дурой не назовет. И верно, не называл. Когда серчал, говорил «ах ты, велеумная ты моя!» – да серчал редко, жили они душа в душу.
А Желану – второй.
Завидовали девкам подружки. Как же – все за холопами, а они – за гриднями, слыханное ли дело!
Белёна, видать, и сама радовалась. А Желана все грустила. Чуть работу закончит – и к Ладоге, искать свою Ладушку. Белёна-то все порывалась ей рассказать, что это была за Ладушка да откуда взялась, а потом с мужем посоветовалась, он и отговорил. А Желана плачет и плачет. Я с ней, говорит, даже не простилась.
Думал ее муженек, что пройдет это. Верил, надеялся, подарками засыпал, слова ласковые говорил, в уста цаловал. Сынок у них народился, потом другой. Дочка…
Ан пропала Желана. Хватился ее муж, он тогда как раз на побывке дома был, – поднял народ, пошли искать ее. Да так и не нашли. Нашли только на берегу Ладоги две пары лапотков.
Одни узорные, в которых Желана ходила.
А другие – новые да чистые…
Канон: Ориджинал
Название: Св. Альберт
Автор: Zhaconda CrowlingБета: AsienkaРазмер: мини, 2693 слова
Категория: джен
Жанр: драма
Рейтинг: R - NC-17
Краткое содержание: Если вы случайно нашли гроб с упырём -- не выкидывайте, лучше пожертвуйте церкви или продайте, знающие люди найдут ему применение.
Примечание/Предупреждения: описание трупов, немного людоедства, менструация, описание малого операционного вмешательства
Просыпается Алёша под неприятный деревянный стук над правым ухом и чьи-то выкрики с разных сторон.
— Две тысячи рублей раз! Две тысячи рублей два! Кто больше?...
Он понимает слова по отдельности, но пока ещё не простившееся с объятиями небытия сознание не готово связывать их между собой и расшифровывать.
Гроб с Алёшей стоит на чём-то наклонном, открытый как для прощания, и неприятный яркий свет слепит только-только прорезавшиеся глаза свежепереродившегося хищника. Остатки кокона из его старой отмершей плоти, из которого Алёша вылупился с новыми мышцами, под новой, белой и гладкой, кожей, убирать не стали, оставив всё содержимое гроба нетронутым. А значит, перед крикливой толпой Алёша выставлен совершенно голым. Впрочем, мысль об этом нисколько его сейчас не беспокоит.
Встать Алёша пока не может: его обескровленное тело трое суток пролежало в гробу, изменяясь каждой клеточкой, и пока что отказывается служить хозяину. Эрнест Вольдемарович предупреждал, что так будет поначалу, пока Алёша не выпьет крови…
Эрнест Вольдемарович. Учитель. Мысль о старшем товарище по партии, который предложил Алёше стать человеком нового типа, чтобы помочь людям побыстрее прийти к светлому завтра, вспыхивает и тут же отзывается глухой тоской в груди. Эрнест Вольдемарович, где же вы? Умом Алёша цепляется за надежду, что Учитель где-то среди толпы и скоро подойдёт к нему, но злая холодная пустота в самом сердце шепчет: "...нет его, нигде нет, и никогда уже не будет…". Алёша готов расплакаться, как брошенный младенец, потерявший тепло матери.
— Пять тысяч триста рублей… Продано! Лот шестой: вурдалак новообращённый вместе с гробом дубовым, окованным, оборудованным тремя навесными замками, — достается господину под номером тридцать три! Следующий лот…
К Алёше подходят двое румяных парней в форменных жилетах. Горе по Учителю отвлекло его на время от кровавой жажды, но с приближением людей она захватывает разум молодого вампира — Эрнест Вольдемарович предпочитал называть себя на западный манер: “вампир европейский классический”, а вурдалаки это те, что по деревенским погостам шастают.
Алёша, не разжимая губ, выпускает клыки, пробует их кончиком языка — и правда, острые. Он готовится схватить того, кто окажется достаточно близко…
Но одеревенелое тело оказывается неспособным на молниеносный бросок -- Алёшу перехватывают и толкают обратно в ошмётки кокона, вдвоём работники аукциона отдирают его пока ещё недостаточно цепкие пальцы с плеча одного из них.
— Тварь!...
Алёше достаётся лишь несколько вожделенных капель на когтях. Он тянет было руку, дрожащую как у последнего алкоголика, ко рту, но и тут ему мешают:
— Осторожно! Не дайте ему кровь попробовать! — Визжит кто-то в толпе. — Вы же с ним тогда не справитесь!
Кто-то третий подскакивает к гробу. Алёша рвётся наружу — его с размаху припечатывают по губам кулаком с серебряным перстнем. В лёгких Алёши пусто — после пробуждения он забыл про дыхание, и оттого крик его выходит немым.
Он видит перед собой огромный круглый знак с числом тридцать три на добротном сукне двубортного пальто, чуть выше — окладистую бороду на поповский манер, спокойные голубые глаза.
— Не торопитесь-ка, голубчик, — тон покупателя и обладателя серебряного перстня в одном лице профессионально ласков. — Нам с вами ехать далёко, рановато вы проснулись.
Господин под тридцать третьим номером снимает с пояса и кладёт на грудь Алёши массивный крест с чётками — и эта чёртова деревяшка придавливает, будто мельничный жёрнов, лишает последних сил.
Что-то не так с этим крестом, и с этим треклятым господином. Эрнест Вольдемарович особо отмечал, что кресты вампиров не берут, как и любую другую нежить — сказки это всё. Сам Эрнест Вольдемарович прекрасно себя чувствовал, когда входил в храмы с ревизией церковных реликвий, — именно в составе одной такой комиссии они с Алёшей и познакомились. И ни разу старый вампир даже не поморщился, перебирая утварь и святые дары, пусть и в перчатках — как и положено при работе с культурными ценностями. Только что воду святую не пил — но это он объяснял тем, что в ней много частиц серебра: в церквях воду святят серебряными крестами и держат в серебрянной таре. А вот когда поп озеро или речку благословляет, пару раз крестик макнув, или над посудой из других материалов молитву прочтёт — тут трюк, разумеется, не работает: не страшна такая вода.
Незаметно для себя самого Алёша, скованный неведомой ему силой, утекает в мир грёз. Он уже не видит, как закрывают над ним крышку гроба; не слышит, как щёлкают один за другим три навесных замка на широких стальных скобах, опоясывающих его колыбель как бочку.
Он снова с Учителем — нет, тогда ещё просто старшим товарищем Пражским Эрнестом Вольдемаровичем, — они идут инвентаризировать святых.
***
— И рака у вас, разумеется, серебряная,— как бы невзначай уточняет Эрнест Вольдемарович у потупившего взор дьячка, показав ему мандат и старое распоряжение НарКома от первого марта девятнадцатого года.
— Серебряная, — вздыхает дьячок, косится на совсем ещё молодых людей, что пришли под командованием Эрнеста Вольдемаровича учинять его храму комиссию. — Это культурное наследие, на народные пожертвования…
— Именно народ нас и вызвал вас инспектировать, — строго чеканит Эрнест Вольдемарович, сверкая очками.
Алёша уже знает, что очки вампир носит, чтобы спрятать под ними нечеловечий блеск хищных глаз: если кто и увидит случайно, решит что почудилось — блик по стёклышку пробежал, только и всего. Да и человек в очках безобиднее выглядит, добрее. Хитрость эта у нежити распространённая: почти все кровопийцы и людоеды носят солидные оправы.
Эрнест Вольдемарович дьячку не соврал, их, и правда, вызвал кто-то из прихожан, у кого закрались сомнения после публикаций протоколов из других городов: ревизии церковных останков выявили много интересного.
Алёша, попав в список членов комиссии, подошёл к партийному заданию со всей ответственностью и изучил вопрос настолько, насколько смог; и к Эрнесту Вольдемаровичу он пришёл сам с вопросами, а тот и рад был рассказать, как обстоят дела.
“Нетленными” у попов зовутся высохшие естественным путём мумии, а то и вовсе голые кости. Черепа с редкими клочками волос в их отчётах — “сохраняют узнаваемые черты лица усопшего”. А если от приподнятого трупа ничего не отваливается, так как сухожилия сохранились и не дают отделиться костям, то он объявляется — “полностью сохранным”, и народ спешат оповестить об очередном чудесном обретении святых мощей. И потянутся потом к выставленному трупу вереницы отчаявшейся бедноты и их наивных и несвободных от воли родителей деток — полировать до желтизны неупокоенные кости губами при лобзаниях.
Но часто и такого тела нет — по крайней мере, целого: во вскрытых комиссиями раках находили чучела и мусор, битый кирпич и трупики крыс.
— И хорошо, если и в нашей будет так, — предупреждает в очередной раз Алёшу Эрнест Вольдемарович. — А то ведь там может оказаться и действительно нетленное тело.
Эрнесту Вольдемаровичу в его деле необходим помощник. И он решил довериться любознательному выпускнику гимназии Алёше.
— Раки с мощами обычно серебром украшены — традиция такая. Их нужно проверить все до одной. Но обязательно соблюдай осторожность: ты сам руки внутрь не тяни, мало ли что.
— Так что же там может оказаться такое? — нетерпеливо спрашивает Алёша, которому мало многозначительных намёков.
Они сидят в кабинете Эрнеста Вольдемаровича, в его собственном доме, и пьют чай накануне назначенной уже даты комиссии. Уютная обстановка никак не вяжется в восприятии Алёши с мрачными историями товарища Пражского.
— Подобное практиковали иногда католики, — разводит руками Эрнест Вольдемарович, как бы извиняясь за то, что столько туману напустил в деле, которое, возможно, окажется пустяковым. — Но и у византийцев есть весьма подозрительные святые. Например, есть один, что, по преданию, ходит гулять по ночам и возвращается в гробницу под утро. Его стоптанную обувь выставляют как отдельную святыню и, было дело, продали пару-другую соседним приходам… Если это всё правда, то мне любопытно было бы знать: почему он возвращается к своим пленителям? Не на поводке же его выгуливают, право слово.
— Да как это может быть правдой?! — не понимает Алёша.
— Вампиры, мой мальчик, — невесело улыбается Эрнест Вольдемарович и выпускает клыки. — Нетленные мертвецы, что выглядят будто спящие. Их находили иногда, вскрывая старые захоронения. Видишь ли, наш дневной сон это что-то вроде коматоза: пока солнце в небе, ничто не способно нас разбудить. В общем, кто-то из церковников придумал запирать попавшихся к ним в руки вампиров в гробы, покрытые серебром, что лишает всякой возможности выбраться, и выставлять перед паствой, как демонстрацию божьих чудес. Особо беспокойных поливали святой водой, чтоб смирно лежали. Обычно те части тела, что ризами прикрыты, — настоявшаяся в серебряном сосуде водица на нашу плоть действует как кислота. Кожа пузырится и слазит, до черноты доходит, если ожоги особенно сильные… Так что если в раке, что мы вскроем, окажется вдруг один из таких несчастных, нам с тобой нужно будет скрыть его от посторонних глаз, понимаешь? Поэтому непосредственный осмотр проводить будем только мы вдвоём — если что, будешь прикрывать.
— Но как вы собираетесь его освобождать?
— Изымем раку как музейный экспонат, — пожимает плечами Эрнест Вольдемарович. — А там посмотрим: сможем ли с ним сговориться или он настолько безумен, что проще упокоить. Ты готов?
— Я, конечно, помогу вам, — Алёша знает, чем полезны новой власти такие, как Эрнест Вольдемарович, и что, если их будет больше, они хорошо послужат делу мировой революции. Однако кое-что в рассказе не даёт ему покоя: — Но зачем такие ухищрения с опасной нежитью? Неужто привычные восковые куклы с задачей не справляются?
— Вампир европейский классический умеет наводить галлюцинации на расстоянии. Особенно на неокрепшие умы. Пообещай пленному несколько капель крови перед церковным праздником — и будут у экзальтированной паствы видения и явления святых в небесах.
Эрнест Вольдемарович говорит ровно, но чудится Алёше, что делится он сейчас личным, пережитым…
***
Алёша открывает глаза в полной темноте: он всё ещё в гробу. Его куда-то везут, и от тряски на колдобинах амулет с его груди соскользнул, чародейство утратило силу. Алёша осторожно пробует приподнять крышку — не поддаётся. Он надёжно заперт, ведь гроб изначально Эрнест Вольдемарович заказывал такой, чтоб смог удержать безумного от голода вампира.
Голод. Алёша суёт в рот перепачканные остывшей уже кровью пальцы, не слизывает — стирает их тщательно иссохшим языком. Всего несколько капель, пустые вены гудят, требуя ещё, и от перевозбуждения сами собой вылезают клыки и неприятно царапают губу. Тщетно.
Но эффект всё же есть: ум Алёши окончательно просыпается, мысли бегут ясно, чётко, обостряются все чувства.
Теперь Алёша, по крайней мере, слышит, что происходит вокруг. Едут они, судя по всему, по людным улицам, близко к центру, то и дело вынужденно замедляются. Из выкриков мальчишек-газетчиков и бормотания извозчика в адрес нерадивых городских властей, что никак не разберут баррикады, Алёша делает некоторые выводы о том, что же случилось за трое суток его перерождения.
А случилось контрнаступление белых, стремительное и успешное: им удалось занять город. Алёша не верит, что надолго. Но сейчас белые здесь, пытаются закрепиться, тасуя людей в администрации, спешно выпускают приказы о разоружении мирного населения и требования выдачи пособников советской власти.
Эрнест Вольдемарович погиб, безвозвратно и окончательно — это Алёша знает совершенно точно. Скорее всего, на его дом навели облаву — раз его имущество так спокойно распродают с молотка. И Алёшу заодно, как диковинку какую.
Извозчик, наконец, останавливается: приехали. Дальше гроб Алёши несут двое — молодой вампир различает стук их сердец. Ступени вниз — разумеется, опять в подвал.
И вот отщёлкивают, раскрываясь один за другим, три навесных замка — и Алёша, выгадав момент, со всей яростью толкает крышку, чтобы застать врага врасплох. На этот раз манёвр успешен — и слуги отшатываются, уклоняясь от массивного куска древесины, мешкаются. Алёша успевает сцапать одного: не заботясь даже о том, чтобы встать, просто дёргает человека на себя и вонзает клыки куда попало. Попадает в щёку, под самым глазом, пропоров рваные борозды в коже и тонком слое мяса, левый клык беспомощно скребёт по кости скулы, а вот правый погружается глубоко во впадину глазницы. Жертва верещит в неожиданно высокой для крупного мужчины высокой тональности, но Алёше на всё плевать: он всё же задел артерию и в рот попадает вожделенная горячая жидкость.
Мало! Он жуёт лицо добычи, посасывает сочную плоть. Всё равно мало!
Его бьют чем-то тяжёлым по основанию черепа, и Алёшу в третий раз поглощает чернота.
***
Приходит в себя Алёша растянутым на полу: руки и ноги раскинуты в стороны и совсем не слушаются, на грудь опять давит неподъёмная тяжесть. Он снова беспомощен и всё ещё страшно голоден. Сейчас он ненавидит всё и вся: белобуржуев с их аукционами, непонятную магию, способную вот так запросто обездвижить его в такой нелепой позе, господина Тридцать Третьего, что стоит сейчас между разведённых ног Алёши и насмешливым взглядом оценивает то, что видит. На нём больше нет пришпиленного номера, лишь простая чёрная рубаха, рукава по-мужицки закатаны. Алёша некстати вспоминает, что сам по-прежнему голый.
— А ведь выйдет недурно, если откормить. Что скажете? — Тридцать Третий обращается к кому-то ещё, и в поле зрения Алёши вплывает чёрная ряса того самого дьячка.
— При жизни краше был, — с сомнением протягивает дьяк. — Сгубил тебе и душу, и тело старый вурдалак.
Алёше режет слух грубое и неправильное слово: неужто они не понимают разницы между полуразумными трупоедами и культурной нежитью?
— Решили мною свои подложные мощи заменить? — зло шипит Алёша первое, что приходит в голову, лишь бы голос подать. Он им не бессловесная скотина, на рынке купленная.
— Мощи заменить? — беспомощно переспрашивает дьяк, будто такая идея вовсе не приходила ему в голову. А Тридцать Третий, напротив, заливается смехом.
— А ведь это прекрасная мысль! Давай-ка вы его к себе возьмёте, пусть в серебре полежит, пока мой бордель на новом месте обустраивается. А потом будем его делить: днём у вас, ночью у нас!
— Таскать из храма в весёлый дом и обратно? А если люди чего заметят?
— Ближе к делу придумаем, как всё обставить, — веселится Тридцать Третий. — Аннушка, подите-ка сюда с инструментом. Сейчас мы наше новое приобретение украсим.
Из-за спины Тридцать Третьего появляется девица в одной только длинной сорочке, подаёт ему большой кожаный футляр из тех, какие доктора носят в походных условиях. Алёша чует девичий запах и у него кружится голова.
— Станьте-ка вон там, у его головы, — командует девушке Тридцать Третий, опускаясь на одно колено. — Нет, чуть дальше, чтоб точно не достал. Вот так, да. Теперь поднимите-ка подол, пусть полюбуется.
Девушку последнее распоряжение не смущает нисколько — напротив, она с лукавством ловит взгляд пунцового дьяка и подмигивает.
Алёша не может оторвать взгляд от неспешно поднимающегося подола сорочки, под которой на девушке нет вообще ничего. Белые ножки испачканы тонкими красными струйками, что стекают медленно, — эта кровь пахнет иначе, чем та, которую Алёша пустил сегодня слугам. На бёдрах от ходьбы она успела размазаться немного по нежной коже. Светлые кучерявые волосы того самого местечка перепачканы и слиплись…
Резкая боль пронзает Алёшино тело — он кричит и бьётся в невидимых силках. Тридцать Третий сжимает возбуждённый пенис молодого вампира, и через уретру в уздечку воткнута большая полая игла.
Посеребренная.
— Всё, всё уже, — с издёвкой похлопывает Тридцать Третий по бедру Алёши. — Сейчас колечко вставим, как у английского принца. Будешь у нас святым Альбертом.
Свои слова мучитель сопровождает действиями: ловко вставляет в расширенный конец иглы раскрытую серьгу и протаскивает через рану так, что игла выходит, а серьга-кольцо занимает её место.
— Смотри-ка, уже всё и зажило, — пробует украшение длинным ногтем мизинца Тридцать Третий, и Алёша, к стыду своему, испытывает от такого с собой обращения яркие и совсем не неприятные ощущения. Член его снова твердеет. — Думаю, мы поставим тебе ещё пару колец вдоль уздечки, в мошонку, и одно вот здесь, — Тридцать Третий оглаживает место между мошонкой и анусом. Алёша напрягает все мышцы, но не может свести бёдра, чтобы закрыться. — Только надо бы тебе таз приподнять, неудобно.
— И кто вообще захочет сношаться с мертвечиной? — дьяк почему-то не уходит, хотя ему явно неуютно наблюдать за происходящим.
— Не видывали вы действительно искушённой публики, — усмехается в бороду Тридцать Третий, пока готовит новые иглы и размечает места. — С вурдалаками главное что? Правильная и надёжная сбруя, чтобы укусить не мог, да и то это если клиент сам поиграться хочет, а не посмотреть пришёл. А так-то нежить и после плёточки быстро встанет, и от действительно серьёзных дел оклемается, тогда как людей только заменять остаётся, да еще и страховаться так, чтоб полицию не обеспокоить.
Алёша чувствует, как ему защемляют кожу в особо чувствительных местах, как входят в его плоть иглы. Глаза он закрыл, чтобы не смотреть больше на срамоту Аннушки и массонскую рожу Тридцать Третьего. Он хочет сосредоточиться на одном: на мести.
Скоро это прекратится и его запрут в серебряную раку. Нет, в бордель он не попадёт — не смогут белые удержать город так долго, скоро отобьют его наши и изгонят эту погань праздную. Видимо, один раз уже изгнали, раз бордель на новое место переезжает — а значит, не будет Тридцать Третьему вольной жизни при Советах.
Но сам Алёша выбраться из раки не сможет. И на повторную комиссию надежды нет, да и нет больше Эрнеста Вольдемаровича, который один знал: что искать и на что обращать внимание. Но должен, должен быть выход...
Вурдалак. Они ведь путают его с обыкновенным вурдалаком.
Эрнест Вольдемарович рассказывал, что вампир способен наводить галлюцинации. Вурдалаки на это точно не способны — а значит, его мучители не знают, что Алёша на самом деле умеет.
Правда, он ведь и не умеет пока. Но, если он застрянет в этой ловушке надолго, он научится. Он крепко обещает это самому себе.
И будут на паству, что придёт поклониться мощам новоявленного “святого” Альберта, сходить видения во славу Истинного учения.
Красного.
Канон: Buffy the Vampire Slayer || Баффи — истребительница вампиров
Название: Слова
Переводчик: =[Lana_red]=Бета: ksandriaОригинал: Words by sunalso, разрешение на перевод получено
Размер: мини, 1532 слова в оригинале
Пейринг/Персонажи: Спайк/Баффи
Категория: гет
Жанр: PWP, ангст
Рейтинг: NC-17
Примечание: Таймлайн — 6-й сезон, во время их беспорядочного романа.
Краткое содержание: Что Баффи нужно от Спайка?
Баффи простонала, ее голос был охрипшим. Она лежала на спине в кровати Спайка, под ним, пока он не останавливаясь вколачивался в нее. После нескольких часов, что они провели вместе, она была потной и липкой, а прическа превратилась в настоящий кошмар. Не то чтобы Баффи беспокоилась о своей внешности, а уж Спайка это не беспокоило и подавно. Он никогда не жаловался на то, как она выглядела.
Одной рукой он удерживал ее запястья над головой, а другой придерживал себя у основания. Он целовал ее в шею, нежно и ласково, в противовес жестким толчкам в ее тело.
Скоро, поняла она. Совсем скоро она получит то, зачем пришла.
Как будто услышав ее мысли, Спайк замедлился, его движения вместо быстрых и отрывистых стали размеренными и глубокими. Ее ноги соскользнули с его талии и сжались в ожидании стремительной атаки.
Зарычав, он переместился так, чтобы его губы были прямо напротив ее уха.
Это было именно то, зачем она пришла, то, в чем нуждалась больше всего на свете, и только он мог дать ей это.
— Баффи… — судорожно выдохнул Спайк. Затем он замолчал; казалось, что он борется с самим собой.
Недовольная, Баффи выдернула руки из его хватки и обхватила его за плечи, притягивая ближе к себе. Не останавливайся, мысленно умоляла она.
— Боже, Баффи, — простонал Спайк. Его глаза были закрыты. — Я люблю тебя, котенок. Чертовски сильно люблю. Сгораю от любви к тебе.
Она запустила руку в волосы Спайка, притягивая его к себе. Наконец-то стена рухнула. Безусловно, Спайк был хорош в постели, но Баффи приходила к нему ночь за ночью вовсе не за этим. Каждый раз она ждала момента, когда он больше не сможет сдерживать свои чувства к ней и они выльются наружу потоком слов.
— Ты удивительная, смелая, страстная. Нет никого… прекраснее тебя… мое солнце…
Баффи уткнулась лицом ему в плечо, чтобы он не увидел, как сильно она нуждается в его словах, как сильно наслаждается ими. Что-то похожее на счастье расцветало у нее в груди. Это было тепло, по которому она скучала.
— Мне всегда тебя мало, истребительница. Всегда.
Она рвано выдохнула. Это была лучшая часть.
— Я всегда буду рядом. Несмотря ни на что. Всегда. Я буду любить тебя всегда. Моя девочка. Моя замечательная, прекрасная девочка. Ты валькирия, амазонка, королева, никто не сражается так, как ты. Нет никого, кто прошел бы через те же испытания, что и ты, и выдержал их. Мне всегда тебя мало. Никогда не могу тобой насытиться. Не с твоей силой и твоим невероятным сердцем…
Никто не смотрел на нее так, как Спайк. Для него она была самим совершенством. В его глазах она была богиней, в то время как остальные видели лишь сломанную истребительницу, которая не могла даже нормально улыбнуться и впахивала на дерьмовой работе, где зарплаты не хватало даже на еду.
Она чувствовала, что все в порядке, только тогда, когда он говорил, как она выглядит для него. Голос в ее голове замирал, и на несколько драгоценных мгновений Баффи могла почувствовать себя кем-то достойным любви.
Но она не могла сказать об этом, не могла позволить ему узнать, насколько сильно ее волнуют его слова, потому что он захотел бы куда большего, чем она могла ему дать. Внутри нее не осталось ничего, что она могла бы кому-то предложить.
Не говоря уже о том, что со Спайком явно было что-то не так. Она едва терпела сама себя, в то время как Спайк едва ли не поклонялся ей. Очевидно, он был слеп и не осознавал, насколько недостойной, не заслуживающей чьего бы то ни было внимания она была. Рано или поздно он осознает это и бросит ее, хотя, похоже, он и сам верил своим словам, когда обещал любить ее всегда. И когда он говорил об этом, она тоже в это верила. Могла притвориться особенной, любимой и желанной.
— Люблю тебя, — прошептал Спайк. — Кончи для меня, любимая. Ты прекрасна. Словно танцующее пламя.
Его толчки ускорились, подводя ее к самому краю, но ей нужно было, чтобы он продолжал говорить. Ее руки сжались на его плечах.
— Спайк, — выдавила она.
— Да, твой Спайк. Всегда твой. Люблю тебя, моя львица. Что бы ни случилось, я буду любить тебя всегда. — Его голос был полон эмоций.
Последнее «всегда» толкнуло ее через край. Она сжалась вокруг него, в то время как Спайк продолжал двигаться, ударяя по сладкому местечку внутри нее, и удовольствие сменилось почти болезненным экстазом.
Баффи рухнула на матрас, задыхаясь, ноги соскользнули с его талии, а руки бессильно упали вдоль тела.
— Вот так, — шептал Спайк. — Вот так.
На долю секунды Баффи подумала о том, чтобы оттолкнуть его и довести до оргазма ртом, отблагодарить за то, какое удовольствие он доставил ей, но она почти сразу же отмела эту идею. Спайк никогда не просил ее об этом, никогда не говорил этого, он всегда позволял ей делать с собой все, что ей заблагорассудится, но Баффи знала, что он всегда хотел кончить внутри нее как можно больше раз за ночь.
Поначалу у нее вызывало недоумение, почему он умолял позволить кончить внутри нее, когда она отсасывала ему, использовала грудь или руки, но затем она осознала: это был единственный способ оставить в ней частичку себя, когда она покидала его склеп.
Сегодняшняя ночь не стала исключением — он уже кончил несколько раз, будучи глубоко внутри нее, наполнив ее настолько, что его сперма могла вытекать обратно до завтрашнего утра. Было куда сложнее притворяться, что ничего не было, что она не проводила с ним ночь, когда доказательство обратного постоянно пачкало ее нижнее белье.
Она не могла дать ему слишком много, но могла дать ему это, и прямо сейчас еще один раз уже не играл никакой роли. Она сжала внутренние мышцы.
— Баффи, — простонал он, снова приближаясь губами к ее шее. — Я люблю тебя, так сильно… черт возьми… люблю… тебя.
С резким криком он кончил, его бедра бешено двигались, в то время как член извергался, наполняя ее изнутри. В конце концов Спайк замер, а затем выскользнул из ее тела и лег рядом.
Он попытался приобнять ее, но Баффи его оттолкнула. Ей нужно было идти. После услышанного она чувствовала себя слишком сложно и запутанно, чтобы посмотреть на него. Она была в полном раздрае. Ей было так больно, что это пугало. Вдали от него она могла бы засунуть свои чувства подальше и сосредоточиться на массе других вещей, таких как счета, заботы о сестре или истребление вампиров.
Сидя на краю кровати и игнорируя вытекающую из нее липкую жидкость, она натянула нижнее белье, джинсы и просунула голову в джемпер.
В склепе повисла гробовая тишина. Больше не было стонов страсти, шлепков тела о тело и, конечно, никаких слов любви. Казалось, что стены стали сужаться вокруг нее, и тишина стала невыносимой. Она быстро поднялась по лестнице и выскочила наружу, не оглядываясь.
Скрестив руки на груди, Баффи тащилась домой. Она пыталась удержать ощущение, что с ней все в порядке, что кто-то любит ее такой, какая она есть, видит ее внутреннюю и внешнюю красоту, но слова Спайка уже исчезали, заглушаемые неприятным голосом в ее голове, который утверждал, что она недостойна любви. Что ей было бы лучше умереть. Черт возьми.
Пытаясь не слушать этот голос, Баффи сосредоточилась на том, как медленно вытекает сперма Спайка, пачкая ее трусы, которые уже начали натирать. Глупый вампир. Она сжала челюсти. Почему он всегда доставлял ей какие-то неудобства?
***
Спайк чувствовал себя как в дешевом бульварном романе, но все равно щелкнул зажигалкой и затянулся. Дым наполнил его легкие теплом — взамен тепла Баффи, исчезающего с его кожи, и ее смазки, высыхающей на его члене. Он так и остался на кровати, просто лежал на спине и смотрел в никуда.
Почему, черт возьми, он не мог удержать рот на замке? Каждый раз его слова заставляли ее уйти.
Он сделал глубокую затяжку и стряхнул пепел на ковер.
В следующий раз, завтра, он постарается получше. А если и откроет рот, то только чтобы сказать что-то непристойное. Очевидно, она была не в восторге от его нежной болтовни. Она ненавидела его чувства.
Спайк проклинал свои слабость, глупость и бессилие. У него всегда была душа нараспашку, и неважно, насколько больно ему самому при этом было.
Завтра он будет сильнее и не скажет ей ни одного гребаного ласкового слова.
Он хмыкнул. Ну конечно, если он заткнется, то она, черт возьми, останется с ним навсегда.
Он был жалок.
@темы:
Переводы,
Фики,
ФБ, ЗФБ,
Архив fandom Bloodsuckers 2018,
Баффиверс | Buffyverse,
Мифы&Легенды,
Ориджинал